Как прекрасен этот мир, посмотри: Будущее в настоящем (о выставке "Бумажная архитектура. Долгий ящик. Раздел I")

Выставка «Бумажная архитектура. Долгий ящик. Раздел I» в Музее архитектуры имени А. В. Щусева - первая часть трилогии, подготовленной Юрием Аввакумовым - архитектором, участником движения “Бумажная архитектура” и верным хранителем его истории. Само направление сложилось в 1970-1980-е годы вокруг неформального сообщества молодых архитекторов, преимущественно выпускников МАРХИ и Новосибирского инженерно-строительного института. Более пятидесяти авторов, более десяти творческих коллективов размещали на картоне то, чему действительность отказывала в месте жительства. В их творчестве архитектура вступала в сложные, комплексные отношения с графикой, литературой, театром, философией и (нам так видится) теологией. Среди авторов представленных работ - Михаил Белов, Вячеслав Петренко, Андрей Иванов, Вячеслав Аристов, Тотан Кузембаев, Сергей Коробов, Игорь Пищукевич, Леонид Баталов, Дима Зайцев, Александр Бродский и Илья Уткин. Замысел самой выставки осуществлялся около десяти лет, поэтому словосочетание «долгий ящик» в названии звучит вполне конкретно.

Исторический след этого сообщества оказался гораздо глубже, чем можно было бы предположить: он существует не только на бумаге. Участие в конкурсах европейских и японских архитектурных журналов, международные награды, выставки вывели эти фантазии за пределы профессионального московского и новосибирского круга. Произведения «бумажников» вошли в собрание Пушкинского музея; офорты Бродского и Уткина находятся в MoMA и Tate. Впрочем, мало ли, что где находится. Главное в “Бумажной архитектуре”, на наш взгляд, оригинальность художественного высказывания, когда мастерство автора подчинено пытливости его ума, когда каждый штрих на картоне - короткий отрезок памяти, вертикаль общественного устройства, горизонт событий, символическое обозначение человека как единицы, без которой ноль ничто, но и один в поле не воин. Демиургический порыв в работах “бумажников” - сладостное переживание будущего, которое не наступило (пока или никогда), попытка выстроить город без кирпичей и бетона, возвести башню усилием мысли и руки, держащей карандаш.

Нонконформистское искусство - область, напрямую зависящая от того, что в данный исторический момент мы называем конформизмом. И оттого такое искусство может быть как сложным, глубоким, пытливым, так и обычной истерикой тех, кого не допустили к кормушке. Нам кажется “непродуктивным”, если зритель делает акцент именно на нахождении того или иного движения, кружка, сообщества вне “официальных” (это не монолит, здесь тоже есть в чём покопаться) “культурных практик”. Нонконформизм не стоит сводить к бунту и протесту - он часто возникает вполне органично, поэтому и “Бумажная архитектура” - вполне естественное явление, укладывающееся в логику и дикурс последней трети мятежного ХХ века.

В случае “бумажников” увлекает именно содержательность “несогласия”. Мало возмутиться тем, что мир устроен дурно: попробуй вообразить иной порядок жизни, а затем рассмотреть, какие неприятности ты невольно туда переселил, пересадил, перенёс вместе с собственными надеждами и мечтами. Едва успеешь полюбить прекрасную башню (не Флобер, не Фаулз, не Вячеслав Иванов), как выясняется, что внутри неё можно потерять направление, память, собственное лицо... Мечтательность требует и отваги, и интеллектуальной честности: Икар должен стать Марком Аврелием. Не покидает ощущение, что представленные авторы знают, насколько тяжёлой бывает воплощенная в реальность утопия: восторг перед возможным звенит тревогой. Будущее вроде бы впереди, но в то же время прекрасная графика кажется фотоотчетом об исчезнувшей цивилизации.

Мы начали разговор с 70-80-х, но при этом выставка "Бумажная архитектура" удивительным образом переносит нас в начало ХХ века, когда невозможное казалось возможным. Проектирование будущего (городов, жилищ, быта, досуга) - этим был наполнен воздух, которым дышали Малевич, Родченко, Эль Лисицкий, Татлин, Эйзенштейн, Дзига Вертов и многие другие (что удивительно, потому что обычно талантливых людей - по 0,5 на тысячу квадратных километров). Сейчас на планете воздух стал иным: и дышать порой опасно, и часто хочется убежать с кислородным баллоном в прошлое.

“Макет города будущего” (1984) Михаила Белова наполнен розоватым сиянием, острыми вертикалями, зеленью, поднявшейся на галереи и уступы. Белов здесь - щедрый устроитель свиданий между эпохами: знакомый силуэт башни, почти московский шпиль, воздушные переходы, многоярусные сады. Цветной карандаш сохраняет быстроту мысли; видимый штрих оставляет постройки немного незавершёнными, доступными дальнейшей фантазии. Вертикали собирают композицию, горизонтальные площадки раскрывают её в стороны, сообщая рисунку движение (ступай на все четыре стороны…). Любопытно, что в этом будущем так много узнаваемого, хотя часто наши фантазии о грядущем построены на гиперболизации, насыщены космическими сюжетами. Наверное, это будущее выросло из памяти о городе, из любви к его силуэтам, к зелени городских улиц и парков.

В эскизе “Токийская опера” (1987) Белов меняет темперамент: недавний садовник небесных террас становится роботом, торопливо несущим новогоднюю ель. Ромбы, чёрные узлы, красные полосы, голубоватая фон штриховки образуют композицию, которая звучит - не в переносном пошлом смысле (“архитектура - это застывшая музыка”), а почти по тексту классической работы Василия Кандинского “Точка и линия на плоскости”. В резких поворотах потенциально скрыты балеты Стравинского; графическая собранность заставляет вспомнить Родченко. План и объёмный эскиз оперы позволяют увидеть, как изысканная геометрическая мысль получает пространственное воплощение. Получается (если отнестись к этому как реальному проекту) архитектура оперного театра способна заранее настроить наше восприятие, а это именно то, что входит в “смысловую нагрузку” любого сооружения - будь то жилой дом или кафе.

“Жилище будущего” (1987) Сергея Коробова, Тотана Кузембаева и Игоря Пищукевича - старая фотоплёнка о будущем (этакая лента Мёбиуса). Архитектурный кубик Рубика - почти замятинский (“Мы”) конструктор отношений между общим и частным, общественным и личностным. Большой куб с внутренним двором заполняется семейными домами, а те - небольшими пространствами для индивидуального уединения. Архитектурная матрёшка, внутри которой постепенно обнаруживается отдельный человек. Человек - центр, из которого эта “матрёшка” растёт или спрятанное Живое, пульсирующий микрокосм, скрытый от глаз Творца за бесконечными стенами, крышами, дверьми? Ответа не будет. Модули три на три метра предназначены для сна, творчества, спорта, общения с природой; семейная жизнь получает собственный, более крупный масштаб. Повторяющаяся геометрия допускает различие жизненных сценариев, но это всё - сценарии, некая заданность, а не свобода выбора. Такой тип коллективного сосуществования весьма актуален: в условиях распада систем (семья, школа, университет, трудовой коллектив, общество) коллективность не требует непрерывного нахождения друг у друга на глазах: супруги могут общаться по телефону, муж скидывает на карту жене деньге, мать получает видео обеда детей, находящихся в школе; начальник отдела прирос к трубке; соседи узнают друг друга только после скандала в домовом чате. Право закрыть дверь становится частью проекта совместного существования. Но это не столько privacy, сколько тотальное одиночество в толпе, в Сети (вспомним роман Вишневского). Девять квадратных метров не гарантируют ни свободы, ни вдохновения, но дают человеку возможность побыть собой (но что значит быть собой?..).

Андрей Иванов и Тотан Кузембаев в “Изменяющейся башне” (1984/2026) подвергают испытанию уже нашу уверенность в том, что мы вообще понимаем увиденное. Это могла бы быть башня имени Джона Локка (объективные и субъективные качества вещей) или Джорджа Беркли (восприятие свойств вещей). Казалось бы: обычная башня, но приближение к ней нарушает её кажущуюся цельность. Зеркальная поверхность стеклянных стен обращена внутрь, и ограниченный объём начинает “производить” бесконечность. На чёрном поле соседствуют вытянутые перспективы, схемы и огромный круг с многократно повторёнными птицами, зловеще (или мирно?) летящими над планетой, выискивая добычу либо радуясь свободе полёта. Иванов и Кузембаев показывают, насколько внутренний мир сооружения способен превосходить его внешний размер. И в этом плане изменяющаяся башня - модель меняющегося с течением времени человека: уже в ребёнке, в его маленьком теле, заключено гораздо больше, нежели мы способны увидеть и понять, а что уж говорить о человеке, прожившем интересную, насыщенную жизнь? (Правда, есть люди, чей внутренний мир гораздо прозаичнее внешности) “Изменяющаяся башня” - ориентир, но не маяк, не островок стабильности. Это цель, к которой, как нам кажется, мы идём всю жизнь, но на разных этапах нашего индивидуального бытия цель меняется (порой - незаметно для нас самих).

В “Жилище завтра” (1984) Вячеслава Аристова, Андрея Иванова и Тотана Кузембаева свобода становится неприлично счастливой. Красные крыши, белые домики, зелёные деревья, мосты, водоёмы, лестницы - глаз ещё не зафиксировал объекты, но уже чувствуется порывистое движение, какое-то необъяснимое (скорее радостное) возбуждение. Архитекторы сталкивают разные пространства, соединяют регулярную сетку с изобилием природных и городских подробностей. Глаз непрерывно путешествует: невозможно выбрать одну точку и окончательно устроиться в ней. В пояснении к проекту упомянуты изменчивость, разнообразие, рукотворность, единство архитектуры и природы.Да, этим наполнен фантастический мир, который заботливо сохраняет маленький дом с привычной крышей в своём футуристическом безумии. “Жилище завтра” - это мир, в котором ветки реальности становятся зримыми, словно городские улицы, а существовать можно одновременно в нескольких вариантах Вселенной. Искусство позволяет нам мечтать. А мечтать в наши дни дано не всем. Цинизм, скептицизм, да и просто общая усталость заменяют слово "мечта" словом "план", но в “Жилище завтра” мечтать ещё, думается, можно!

У Вячеслава Петренко мечта приобретает внимательность исследователя. Так, одна из работ серии “Фигуры пространства” (1981) напоминает страницу старого трактата, найденного человеком (в наушниках которого звучит “Лиловый корсет” группы “Пикник”), бродящему без цели, но в поисках. Петренко - исследователь пространственных переживаний: его занимают переход, направление, впечатление выхода наружу. Плотная офортная штриховка, арки, углубления, крошечные фигуры вызывают воспоминание о Пиранези, но рядом с архитектурной фантазией идёт обстоятельный рукописный комментарий. На «улице школьников» классы должны восприниматься самостоятельными объёмами, а выход из каждого - почти выходом в город. В другом фрагменте зеркало бассейна продолжает “тянуть” пространство вниз, удваивая его вертикальную протяжённость. В данном случае архитектура работает с нашим внутренним состоянием с помощью вполне конкретных средств: фактуры, света, рельефа, соотношения масштабов. Какой человек вырастет в среде, где каждый переход позволяет что-то открыть? Романтик эпохи “Бури и натиска”? А если этому человеку всё заранее сообщает: двигайся дальше, смотреть не на что? Бездумный радикал?

Леонид Баталов и Дима Зайцев в проекте “Музей скульптуры” (1983) рассуждают о Пути (но это не Дао): “Музей скульптуры - это Путь! Путь творца - от родника таланта до океана гения. Путь, пройденный коллекционером от случайной находки до целенаправленного поиска. Путь посетителя к пониманию искусства”. На плотном листе фотографии макета соседствуют с планами и разрезами; отдельные виды складываются почти в раскадровку. Белые стены, резкие тени, уступы, лестницы, разная высота пространств задают последовательность переживаний. Маршрут вдоль “сухого ручья” должен проводить человека через смену скованности и свободы, уверенности и сомнения. Одним словом, расстояние измеряется не километрами, а тем, насколько изменился прошедший его. Авторы предлагают прожить архитектуру телом, вниманием, внутренним усилием. Даже без конкретной экспозиции сочетание пространств должно выражать сложности творческого становления (в том числе и Зрителя). Какая непростая задача для музея (а уж в наше время, когда музеи становятся всё современнее и интереснее - тем паче)! Посетителю предлагают выйти с опытом, который не помещается в фотографию. Кто знает, возможно, будущее культуры зависит в том числе и от того, останутся ли у нас места, где необходимо становиться Другим (а не просто комфортно глотать яркие картинки, забывая, что ты в музее, а не в коворкинге или кафе).

“Дворец всеобщего благоденствия” Александра Бродского (1998) - работа, наполненная фантасмагорией: под огромным куполом (бункера? нового римского Пантеона?) стоят (у столиков в сосисочной или питьевых колонок?) фигуры в пушкинских цилиндрах (одна из фигур - с хвостом) и что-то, наверное, пишут, как Дюма-отец у бюро. Рядом бродят собаки, поверхность пола отражает свет, местность будто болотистая. Мелкая, нервная графическая разработка делает монументальное пространство почти физически тяжёлым для зрителя. Взгляд поднимается к светлому круглому отверстию, а затем возвращается вниз, к одинаково согнутым спинам. Кажется, где-то поблизости должен находиться кабинет замятинского Благодетеля. Ради чего строились прекрасные сооружения, если человек под ними так и не выпрямился? Ради чего мы в ХХ веке летали в Космос? Чтобы скукожиться в запятую, уткнувшись в экраны смартфонов?

В проекте “Музей исчезнувших домов” (1984) Александр Бродский и Илья Уткин предлагают будущему ещё одно испытание - памятью. О памяти сейчас пишут много, часто, обильно. В большинстве случаев это фантомные боли Фантомаса: у кого-то ноет третья нога, кто-то вздыхает о стране, которую потерял пятьсот эдак лет назад, а кто-то со слезами всматривается в ИИ-портреты непонятных людей, которые когда-то что-то как будто бы сделали. К счастью, работа не об этом. Она глубже. “Музей исчезнувших домов” - это собрание макетов снесённых зданий в нишах огромного музейного пространства. Сетка ячеек напоминает колумбарий; разные фасады получают одинаковое право на посмертное присутствие. В авторском пояснении особенно существенно, что сохраняться должны воспоминания обо всех исчезнувших домах, независимо от их официального статуса и истории. В доме мог никто знаменитый и не родиться, но ведь там кто-то жил - и прожил там целую жизнь… Офортная штриховка, множество подробностей, соседство чертежа с городской панорамой создают ощущение документа, который уже начал превращаться в воспоминание. На нижнем изображении обнажённая стена хранит следы исчезнувших помещений: город показывает нам место, откуда вырвали его часть. Страдает ли дерево, если сломать его ветку? Страдает ли город, если снести старый дом?..

…Нам необходимо думать о будущем, необходимо предлагать его проекты, но для этого нужно по-настоящему глубоко осмыслить день сегодняшний. Выставки, подобные “Бумажной архитектуре”, - прекрасный трамплин в пространство смыслов. “Бесконечная рефлексия” - вот что хотелось бы нам написать на наших знамёнах, чтобы услышать голос из прекрасного далёка…

Ведущий рубрики: Алим Турсинбаев